Латона, возлюбленная Зевса, ожидала ребёнка, но ревнивая супруга Зевса Гера наложила на неё заклятие: никто не смел дать Латоне приют — ни земля, ни море.

...И вновь скиталась пышнокудрая Латона, не зная, где найти пристанище. Ни один ручей, ни одна река не давали ей напиться. Ни одно дерево не защищало её от палящих лучей, отступая, как только она приближалась. Люди, ещё издали завидев её тёмно-синий плащ, замыкали двери. Ибо страшна была Гера в своём гневе на ту, которую полюбил её супруг, и на тех, кто осмелился бы ей помочь.

Так добралась страдалица до морского берега и разглядела гонимый ветрами скалистый островок.

— Делос! — обратилась она к нему. — Ты такой же скиталец, как и я. Тебя гонят ветры, меня преследует ярость Геры. Только ты сможешь меня понять и дать убежище в своих скалах. Чувствую, что я скоро дам жизнь тому, кто сможет меня защитить и поможет тебе.

И причалил Делос к материку. Когда же Латона перебралась на него, он понёсся, как корабль, принявший драгоценную добычу.

Бесприютен был остров, как дерево без корней, как бродяга без рода и племени. Даже птицы пролетали мимо, выводя птенцов на других островах. На оголённых ветром камнях не росло ни кустика, ни травинки. Лишь у подножия горы, куда с вершины сбегал ручеёк, одиноко зеленела пальма. Направила туда Латона свои стопы, опустилась на землю, схватилась за ствол и издала вопль, всегда сопровождающий рождение новой жизни.

Услышали крик Латоны земля, море и небо. Пролетавшие над островом лебеди, спустившись на волны, оплыли Делос семь раз и пропели: «Слава Аполлону!». Дельфины высунулись из волы и разинули пасти, увидев, что Делос уже не плывёт, а прирос ко дну, счастливый, что стал колыбелью великому богу.

А Аполлон улыбался матери так, как могут улыбаться только боги. Он сделал первый шаг — и тотчас же скалистый Делос покрылся травой и цветами. Легко ступая, шёл Аполлон к горе, под которой родился, ибо ему были милы все горы, все уходящие в облака вершины, все башни и высоты. Поднявшись, он охватил взглядом изгиб неба, похожий на лук, открытый для стрел солнечных лучей, и тотчас его воображение превратило край неба в кифару, а лучи-стрелы стали струнами. И эти два наложившихся один на другой образа определили сущность Аполлона, несущего миру гибель и открывшего в том же мире меру, гармонию форм и звуков. С тех пор лук и лира сопровождали Аполлона, хотя в них не было ничего общего, кроме округлости форм.