Для эллина, как и для любого другого обитателя Средиземноморья, он сам, его жилище, его поселение или город, горы, низины, ручьи, море, небо, весь космос были наполнены некими знаками, подчас радужными, подчас пугающими. Собственный непроизвольный жест, дрожание века, чихание, писк мыши, полёт ласточки, крик совы, падение метеорита, радуга, выскочившая из речной глади рыба, раскаты грома, встреча со случайным прохожим имели глубокое значение. Эти, казалось бы, вполне обычные явления могли заставить эллина отказаться от принятого решения, например от свадьбы или сражения, т. е. совершать необъяснимые, на взгляд постороннего, поступки.
Между тем человек античной эпохи был уверен, что каждая из подобных случайностей — знак, посланный ему благими богами для предупреждения о грозящей опасности. Он относился к этим знамениям вполне серьёзно и пытался вникнуть в их смысл, а если не мог понять сам — обращался к «знатокам», сделавшим разъяснение божественных знаков своей профессией.
И конечно же, важнейшими из таких знамений считались сны. Согласно господствовавшим представлениям, во сне душа освобождалась от земных оков и могла воспарять в небеса для общения с богами или нисходить в подземный мир для встречи с душами умерших родичей. Из подобных снов, вероятно, и возникает мифология жизни и смерти — быть может, самое прекрасное, что создано человечеством.
Наряду со знамениями, посылаемыми богами «от доброты душевной», были и такие, которые добывались хитростью или искусством. Но это уже не религия, а магия, которой в древности, как и в наше время, пользовались чаще всего от отчаяния, в кризисные времена.
Примитивная магия была известна уже обитателю пещер, прибегавшему к её помощи в борьбе за собственное существование или для обретения власти над своими сородичами и соплеменниками. Но и в полисную эпоху (так называется время возникновения городов в Древней Греции), с её высочайшим расцветом естественных наук и удивляющим современного человека проникновением в тайны мироздания, магия не умерла. Она стала настоящим искусством, даже более того — частью науки, ибо такие величайшие учёные, как Пифагор и Эмпедокл, были магами, посвященными в тайное знание.
Но чаще речь могла идти о магии, обслуживающей рядовых людей и обыденное сознание. Она восходила в основном к тому же источнику, из которого черпали свои знания великие античные учёные, — к восточной мудрости, где религия и наука варились в одном котле. Вместе с астрономией с Востока пришла астрология, вместе с медициной — гадания по внутренностям животных.
Отношения человека и бога мыслились как договор, связывающий обязательствами обе стороны. Сельский житель, угощая бога плодами, выращенными на каменистой земле, обращался к нему не со словами благодарности, а с напоминанием: «Проку немного тебе, о боже, от этого дара, если же больше пошлёшь — то и много больше получишь». Подношение богу делалось как бы авансом, в счёт будущих щедрот, соответственно оно и называлось просфорой (буквально — «предвзносом»).
Божество старались не только заинтересовать, но и принудить к плодородию с помощью оргиастических культов, включавших ритуальные половые акты, поскольку отношения человека с Матерью-землёй и мыслились как отношения мужского и женского начал. Пахарь, ведя борозду, как бы вступал с землёй в связь. Обнажённый, он обращался к ней в непристойных выражениях, подобных русскому мату. Сами эти выражения облекались не в форму торжественного гекзаметра, а скорее напоминали энергичный ямб. Между прочим, название этого поэтического размера происходит от имени рабыни Ямбе, развеселившей загрустившую богиню плодородия Деметру двусмысленной, но складной шуткой.